Оказывается, так называемый «писатель» Владимир Сорокин написал новый роман, а иноагент «Медуза» – опубликовала его отрывок. Кусок оставляет сложное ощущение: смесь брезгливости, печали и жалости.

Про Сорокина говорили, что он, дескать, большой писатель, потому что «блестящий стилист». Мне всегда это казалось сомнительным комплиментом, потому что говорящий попугай, подражающий голосу хозяина и звуку электродрели, тоже стилист весьма неплохой.

Но нам говорили, что стиль у него не ради стиля. Что это метод, цель которого — «деконструкция советской стилистики». Типа если ты боишься начальника, представь себе, как он, скорчившись, гадит в туалете — и уже не так страшно.

Поэтому реальность Сорокина, которую он описывал, была реальностью симулякров, разрыва между означающим и означаемым — все разговаривают газетными и книжными штампами, патетическими строчками из календарей, фразами про пятилетки, а в реальности: жрут гогно, жрут друг друга, серут друг на друга и так далее.

Всё это было тогда, когда Сорокина, пусть и с оговорками, и правда можно было считать фактом русской литературы переходного периода. Но в 2006 году Владимир Георгиевич написал «День опричника» — такую якобы антиутопию про Россию будущего, рассказанную синтетическим языком, изображающим нечто старорусское, а в действительности подражающим подражанию («песня о купе Калашникове»).

Получилась популярная сатира, Сорокин встал на эти рельсы, покатился по ним, и так едет до сих пор. Ну то есть он думает, что едет — хотя рельсы кончились, и его паровоз давно свалился под откос.

В новом тексте у него — партизанский отряд, действие происходит в будущем, после ядерной войны, но все говорят этим идиотским якобы «былинным» языком, а боевые командиры, естественно, трахают друг друга в зад, как опричники в финале его же романа почти уже 20-летней давности. Ничего нового, просто самоповтор.

В общем, как я и говорил, всё это провоцирует на брезгливость пополам с жалостью, какую вызывает опустившийся, исписавшийся стендапер, лезущий на сцену, повторяющий с нее свои бородатые шутки и хохочущий над ними — при полной тишине в зале.

Он снова хотел провернуть тот самый фокус, показать войну, которую все так боятся, но чтобы при этом бойцы творили какое-то непотребство, и через это переставали быть страшными. Я допускаю, что это даже могло бы сработать, изобрази он что-то, хоть отдалённо похожее на нынешнюю СВО: посиделки в донецком «хэппи лайфе», типажи, в которых бы угадывались полевые командиры, да хоть что-то настоящее. Тогда и скандалище был бы обеспечен, и запрет за дискредитацию, и хоть какой-то ажиотаж. Но не хватило ни таланта, ни банального знания предмета — в итоге герои у него какие-то идиотские бородатые русичи, которые по-идиотски разговаривают, и их половые извращения никого не удивляют: а что ещё делать таким идиотам, чем ещё заниматься?

Сорокин мог бы занять небольшое (теперь уже ясно — куда скромнее Пелевина), но всё же место в постсоветской литературе. Но он выбрал быть дурным сортирным клоуном от словесности, причем даже этого не смог.